03.02.1999 г.
Алексей ГОСУДАРЕВ
В № 2 (54) «Петербургского Часа пик» за 20.01.99 было напечатано «альтернативное эссе» Даниила Коцюбинского «Тихая революция» — очередная попытка на одной газетной полосе (неполной) понять Россию умом и измерить общим — не аршином даже — метром. В принципе симпатичная всякому здравомыслящему человеку данная операция «вожделеющего самосознания» (к этой ступени субъективного духа отнес бы сей познавательный акт Г.В.Ф.Гегель) в особенности подкупает последовательным применением к разным этапам истории российской единой и притом довольно свежей (за вычетом тотальной зависимости от «органической социологии» Г. Спенсера, а заодно доктрин Х. Ортеги-и-Гассета, А.Тойнби и массы других чужестранных и отечественных противопоставителей «героев и толпы») концепции импорта управленческой элиты, обеспечивающего-де каждый раз скачок в развитии нашей особо статной, но не очень казистой государственности. Вместе с тем именно то, что Д. Коцюбинский апеллирует к рассудку, а не инстинктам и эмоциям, дает возможность с ним поспорить. Тем более что содержание его эссе предоставляет к тому довольно поводов.
Начнем с элементарного. «Ни одна из русских цариц не была свергнута с престола, ни одна не была замечена в деспотическом помешательстве». Ой ли? По первому пункту спорить трудно, ибо свергнутая Елизаветой Анна Леопольдовна (как и смещенная Петром Софья Алексеевна) была лишь правительницей при младенчестве Иоанна Антоновича. Но в связи со вторым как не вспомнить предместницу ее — Анну Иоанновну? Если популярный «ледяной дом» — не деспотизм и не помешательство, коль вся бироновщина на то не тянет, приведем хоть такой пикантный эпизод: в 1740 г., загоревшись заиметь 134-каратный бриллиант, выставленный на продажу тосканским герцогом Францем Стефаном, императрица предложила за камень полмиллиона рублей и в придачу 50000 русского войска, чтобы герцог мог продолжать войну с Испанией, на что, собственно, ему и понадобились средства. М. Зощенко в «Голубой книге» (раздел «Неудачи») комментировал: «Пятьдесят тысяч здоровых русских парней могли бы лечь на полях за один дамский каприз рябой бабы». Это ли пример «здравого смысла и дипломатической грации», каковыми (в разной, конечно, мере) отличались якобы все наши венценоски?
Более принципиальный повод для возражений — интерпретация второго по счету автора «цикла становления и деградации» правящей элиты славяно-россов — периода Московского царства. Пересказывая своими словами тезисы, впервые четко сформулированные в «Правде воли монаршей» и других произведениях известного архиепископа Феофана Прокоповича (который, в свою очередь, следовал шаблону «похвального слова»), Д. Коцюбинский все допетровское клеймит, петровское же превозносит. Особенно и чрезвычайно (conception oblige!) — выдающуюся роль иностранных спецов в осуществлении замыслов царя-преобразователя. Достается же сильней всего брадатым боярам, а заодно пахучим купцам и трусливым стрельцам. Неведомо почему пропущены попы и архиереи: их, как теперь сказали бы, бездуховности европейские «коллеги» (и просто заезжие проходимцы) удивлялись не меньше, чем купеческой духовитости. Но при всем том средь этих «несмысленных» были священник Сильвестр и митрополиты Филипп и Макарий. Между пахучими— Афанасий Никитин и Строгановы, сибирские колонизаторы. В числе брадатых — Алексей Адашев, Андрей Курбский и Борис Годунов, вышедший в цари (неплохие). Или друг и советник Алексея Михайловича боярин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин — редкостный полиглот и доморощенный знаток меркантилизма (вполне тогда передового экономического учения).
Между прочим, иностранцы командовали русскими войсками самое малое за 400 лет до Петра: святой князь Довмонт Псковский, например. Веком раньше петровских реформ царь Борис организовал уже «отправку молодежи на обучение за границу» (правда, никто тогда на родину не вернулся). Первый русский боевой корабль «Орел» тоже не при Петре голландцами выстроен — при отце его Алексее. И драгуны петровские не с неба свалились и не из-за границы выписаны. Их организация была подготовлена развитием русской конницы — тех самых «стрелецких и дворянских полков», которые будто б только спину противнику казали, оружье побросав (оказывается, весьма эффективная тактика, позволившая «тишайшему» царю воротить Смоленск и отрезать Украину от Польши. И — вспомним «до кучи», что и театр в России заведен в XVII еще веке.
А среди петровцев неужто все были иноземцы да остзейцы? Ромодановский, Голицыны, Шереметевы, Нарышкины, Апраксины, Головины, Толстые и иже с ними — из той самой «старомосковской элиты», которая, по мнению Д. Коцюбинского, «измельчала и морально выродилась уже к исходу XVI века».
Кстати, о Смуте. Разве ее события «наглядно доказали» слабость Московии? Не силу ли и способность уцелеть и развиваться в самых неудобных обстоятельствах? Так-таки обнаружили «измельчание» и «вырождение» отечественных элито-талантов? Что, Ходкевича от Москвы импортные менеджеры отогнали? Или все казачки князя Трубецкого были «засланные», как и он сам? Троицкие сидельцы, Авраамий Палицын, патриарх Гермоген, воевода Михаил Шеин, 20 месяцев державшийся в Смоленске, гражданин Минин и князь Пожарский — тоже, что ли, «бусурманы»?
Что до «элитарной вакханалии», устроенной Иваном IV Грозным, то не менее круто обходились со своими элитами его современники Карл IX Валуа, учинивший Варфоломеевскую ночь, и по крайней мере двое Тюдоров: Генрих VIII, казнивший в числе многих Томаса Мора, и Мария I, прозванная Кровавой.
Но дело даже не в деталях. А в том, что у московских царей и бояр были-таки собственные «масштабные проекты», унаследованные и по-своему реализованные не только петербургской империей, но и вновь московской «эсэсэсэрией». Позволявшие (худо-бедно) определенным образом решать «вопросы, от которых зависела жизнеспособность расползшейся на пол-Евразии государственной колымаги» (не очень, кстати, ясно, что в данном контексте может обозначать причастие «расползшаяся» применительно к транспортному средству, каковым является колымага — пройденный путь? Или все же ветхость и неспособность к дальнейшему передвижению в пространстве?). Это, во-первых, социально-политический идеал служилого государства: «государева тягла», в которое впряжены все от мала до велика, первые и последние. Он включает упомянутые Д. Коцюбинским два категорических императива — беспрекословно платить налоги, сколько скажут, и безропотно идти воевать, куда прикажут». Но, во-первых, не сводится к ним, раз; и, во-вторых, он не только в «коллективное подсознание всех подданных» вколочен был, а и вполне сознательно формулировался. Императором Николаем Павловичем, к примеру. «Я — первый слуга России, вам, генералам, надлежит быть вторыми, в противном случае — в Сибирь!» — обронил он как-то в беседе с П. Н. Игнатьевым, будущим графом. И аргументировался — многократно, изощренно, во всеоружии самоновейших «евростандартов» эк., соц. и полит. теории, со ссылками на мировые авторитеты и любые писания, священные и не очень: от Библии до «Капитала». Оформившись при Грозном, идеал этот созрел в XVII в., господствовал на протяжении XVIII в., постепенно утратил свою категоричность и императивность в век XIX, но, как Феникс (перевоплотившийся из орла в звезду), воскрес в XX в. — под видом учения о «диктатуре пролетариата и строительства социализма в одной отдельно взятой стране».
Во-вторых — что прямо странно, — Д. Коцюбинский запамятовал о нашумевшем слогане инока (возможно, игумена) Псковского Трехсвятительского Елеазарова монастыря Филофея «Москва — третий Рим». А самодержец московский — «един во всей вселенной христианом царь». Это разве не масштаб? Настоящая mania grandiosa. Славяно-греко-латинская по корням и истокам, антиримская, антивизантийская, вообще антивсехняя по выводам и следствия. Россия, получается, — вселенский пастырь и судия, вождь и учитель народов. Идея не просто навязчивая, враз завладевшая умами элитарных московитов, но и навязываемая всею силой церковного авторитета и государственного принуждения своим и чужим. Претворившаяся в политическую программу царско-императорско-генсековской державы. От Ливонской войны и аннексии «Малыя и Белыя Руси», через разделы Польши и священный союз с гегемонией императора Всероссийского (преддверием Царства Божия на земле величал сей альянс министр духовных дел и народного просвещения князь А. Н. Голицын), вплоть до другого Союза, Советского, до грезы о Сов. России как закоперщице и атаманше мировой революции, до утверждения лидерства СССР в «социалистическом лагере», в «мировом коммунистическом и международном рабочем движении» — таков след этого сверхмасштабного «проекта» в отечественной и мировой истории.
А propos, Филофей не первый заговорил об исключительности Руси-России, о том, что не нам на европейцев равняться, а им надо нас слушаться и у нас учиться. В отечестве нашем этот бред величия сказался сразу, чуть лишь оно грамоте кое-как навыкло. Первый же наш оригинальный писатель — кстати, природный славянин, не варяг вовсе — Илларион (тоже монах, выслужившийся потом в митрополиты) в почтительно изучаемом до сей поры школьниками «Похвальном слове кагану нашему Владимиру» (ок. 1050 г., более известно как «Слово о законе и благодати») на ряде ветхо- и новозаветных примеров доказывал принципиальное превосходство всего нового над всем старым (как видим, теорию прогресса тоже русские выдумали — не только лампочку Ильича да беспроволочный телеграф Попова) и делал отсюда вывод, что запоздалое принятие христианства дает Руси громадное преимущество и перед учительницей Византией, и пред всем вообще крещеным миром.
Так что по сути между державами Киевской, Московской, Петербургской и Советской (как и постсоветским бездержавием) гораздо больше общего (внутренне), нежели различий (внешних). «Все те же мы...» Что под конунгами, что под президентами.
Однако главное, с чем трудно согласиться, читая «альтернативное эссе» Д. Коцюбинского, — то, что он обозревает и оценивает историю наших «лесисто-болотистых» пространств и населяющих данные пространства народов и племен с позиций, выбор которых ничем не объясняет и не оправдывает. Между тем как выбор его очень и очень в том нуждается. Иначе говоря, все рассуждения о судьбах и грехах России базируются на бездоказательных допущениях и предрассудках — очень, впрочем, распространенных. Каких, к примеру? А вот: что существуют некие «европейские стандарты» (они же «цивилизованные нормы»), каковыми следует «насытить нашу внутреннюю жизнь». Хочется немедленно узнать: европейские — это чьи именно? Британские, ирландские или, может быть, румынские? То, что русские вечно и упорно твердят о Европе, европейском, европейцах, яснее ясного показывает, что сами они к таковым не принадлежат. Так неграм все белые кажутся на одно лицо. И наоборот.
Спрашивается еще: с какой стати мы должны расстраивать пищеварение (внутреннюю жизнь), питаясь тем, что немцам и разным прочим шведам здорово, а русскому, может быть, — смерть? А вот это уже другой предрассудок, того более обширный и злокачественный. Кругом-де происходит благодетельный прогресс, в зависимости от продвижения своего по пути этого прогресса все государства и народы делятся на передовые и отсталые, отстающим и недоразвитым надлежит изо всех сил догонять и перегонять. При этом передовым и правильным, а потому общеобязательным чаще всего признается модное: то, чему следует большинство соседей. Как будто скопом труднее ошибиться. И совсем по-старорусски, по-илларионовски все новое признается хорошим, старое — плохим.
Без запинки вторя маститому норманнисту Шлецеру (XVIII в.), с сожалением и чувством исторического превосходства пеняет Д. Коцюбинский “всем этим Межимирам, Божам, Доброгастам и Гостомыслам” (можно добавить Вадима и Мала) за недостаточную продвинутость, коя не дала им перейти от племенного строя к устройству государственному (надо думать, более прогрессивному), от неписаного обычного права к писаному закону («Русской Правде» — которая, впрочем, фиксировала те же традиционные нормы), от сосуществования отдельных общин и локальных союзов к политической централизации «всей этой огромной территории» (чуть позже имеющей превратиться в уже знакомую нам расползшуюся колымагу). И ни слова в обоснование того, что ко всему этому вообще стоило переходить!
Может, в том и была «великая сермяжная правда» древлян и тому подобных дреговичей, чтоб, никуда не расползаясь, сидеть тихо и не высовываться? Чем консерватизм туземцев мельче прожектерства пришельцев? Откуда эта уверенность, что отсутствие перемен обличает скудость управленческих талантов? Не говорит ли оно скорее об их силе, состоящей в умении устроиться по-своему — если не раз навсегда, то всерьез и надолго?
Не дает ответа...
Словно все так уже должны заранее согласиться, что, оставаясь при своем роде-племени, Гостомысл со товарищи маху дали, а все эти Рюрико-Труворо-Синеусы вкупе с Аскольдами и Дирами, сколачивая единую грабь-армию и загоняя всех в одно державное стойло, служили орудиями промысла или прогресса. А ведь как в частностях, так и в целом против апологии государства и права можно много чего возразить. Чем занимались и занимаются поныне многие и разные (но поголовно умные) люди. Некоторые мистики в средние века и многие экзистенциалисты в столетии двадцатом; все без изъятия анархисты; индивидуалист Ницше и коллективисты Фурье и Сен-Симон; Лев Толстой и Жан-Жак Руссо, считавшие небольшую общину без публичной власти и карающих законов идеальной соц. структурой. Да и вскользь цитированный Д. Коцюбинским М. Е. Салтыков (Н. Щедрин) дает понять, что «куролесам и гущеедам», как равно и головотяпам-глуповцам лучше жилось без начальников и руководителей (менеджеров сиречь). Уж вольготней точно. Книга Царств свидетельствует, что Бог дал избранному народу государственную организацию — царскую власть, — лишь утомленный вздорной настойчивостью Израиля. Сам Господь полагал, что это совсем ни к чему. И точно. Народ Божий при патриархах и судьях процветал, при царях — частью расточился, частью рассеялся. Где тут прогресс?
Если искать действительно надежный критерий оценки исторических реалий, можно, вероятно, согласиться, что народ, нация, гражданское общество, государство, монархия, республика, демократия, диктатура, частная собственность, общественная... словом, все социальные феномены — ценности вполне условные. Чего-то стоят они не сами по себе, но лишь постольку, поскольку обеспечивают благополучие и процветание личности и семейства — безусловных извечных благ. Помните у Пушкина: «Без политической свободы жить очень можно, без семейственной неприкосновенности невозможно: каторга не в пример лучше».
Глядя так на страны и веси и так о них судя, мы найдем, что крошечный Ватикан — проект куда более масштабный, чем мировая империя цезарей. У сегодняшней скромной Австрии настоящего величия много больше, чем было в «лоскутной» Австро-Венгрии. Один швейцарский кантон стоит целой России — если не всего СНГ.
И это наблюдение, я чай, подскажет нам, что «цивилизованное реформирование» отечества нашего никак не сводится к насыщению и пресыщению чужими стандартами из багажа очередных приезжих бар, которые нас снова рассудят и нами управят, но — что много трудней и тернистей — заключается в самостоятельном (с оглядкой, разумеется, по сторонам — но не только на Запад) поиске нами именно приличной и для нас, какие мы есть, максимально комфортной формы общего жития. Чтоб наилучше устроиться нашим телам и не слишком смущаться душам.
«Великая Россия» слишком долго смахивала больше на «великую Федору», чем на «великого Будду». Увы, это так. С другой стороны, как учит история, обычная цена неложного величия — уменьшение в размерах. Даже раздробление на части. Неприятно, может быть, но факт. Особо значимый для государства Российского, провинции и области которого так различны и так искусственно связаны. Порвать эту связь едва ли намного труднее, чем сохранить и вряд ли в данном случае единство продуктивней разобщения. Очень сомнительно, во всяком случае, чтобы нынешняя довольно суровая унитарность (официально именуемая почему-то федерализмом) имела хоть какие-то преимущества перед конфедерацией. Или союзом, или любым другим вариантом свободного commonwealth.
Так что, когда Д. Коцюбинский под занавес (и под сурдинку) добирается до любимого вопроса: «Когда же наконец Черноморск (pardon, Петербург) будет объявлен вольным городом?» — к нему, в конце концов, трудно не присоединиться.
[Писать "Петербургскому Час пику"]
[Писать "Вольному Петербургу"]
[МАНИФЕСТ] | [Предоставление гражданства] | [Маленькая страна] | [Исторический очерк] | [Современное состояние] | [О текущем моменте] | [Проект национального гимна] | [Публикации в прессе] | [Наши линки] | [Пресс-релиз] | [Наши анекдоты] | [Анекдоты из жизни] | [Культурный проект] | [Публицистика. Краеведение]