Интерлюдия 2
Agitato
Откуда-то принесся ветер. Так и дышит в лицо. Постой-ка, а что там на горизонте? Блестит золотом. Высится над пустыней. Неужели ОН? Скорее-ка к нему. Конечно ОН! Больше нечему. Песок никогда не принимает таких форм. Он всегда красный, а это золото. О, небо! Ведь ЕГО-то я и искал здесь. Нет, кажется, не совсем так, но теперь я совершенно точно знаю, что искал именно ЕГО. ОН стоит у меня перед глазами (ветер все сильнее). Я вижу ЕГО умную голову и львиное тело. Скорее! Еще чуть-чуть и я оседлаю ЕГО, и тогда… Тогда мне ничего не страшно. Кажется откуда-то слева топот. Да и черт с ними. Я больше не боюсь их! Пусть себе, главное ОН вот он. Главное успеть, успеть взобраться на него, возлечь на это безумно уютное всемогущее тело. Он задаст
мне все вопросы и наконец-то я узнаю,… Скорее!
Finale
Maestoso
– Город он застал в трауре. Люди не шумели, не толпились. Не слышно было детского смеха. Он спросил у прохожего, что случилось. Ему ответили, что жестокий Сфинкс требует от Города все болеьше новых человеческих жертв. Отчего же вы не убьете его, спросил он. Это невозможно, был ему ответ. Сфинкс так силен, что нет среди смертных никого, кто мог бы одолеть его. Но сказал пророк, добавил прохожий, будто придет сюда человек, который отгадает загадку Сфинкса, и тогда Город будет спасен. Герой сказал, что он и есть тот человек. И, не глядя на насмешки и отговоры горожан, пошел к Сфинксу. Чудовище спросило у него, кто ходит утром на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех.
– Человек, – услышал я сдавленный голос из ниши.
Ого, он не спит, оказывается. Действие происходило в подъезде одного из домов близ Цветного бульвара. Мамонтов скрыл нас здесь от глаз милиции. Сначала мы сидели на скамейке во дворе этого дома. Пока Андрей блевал, я пошел изучать подъезд. Между вторым и третьим этажами я обнаружил глубокую горизонтальную нишу высотой от пола с метр. Я сообщил об этом Мамонтову. Мы решили поместить туда Андрея и заняться ловлей такси. Я подобрал во дворе большой лист картона и пошел благоустраивать ложе, а Мамонтов повел Андрея. В ожидании товарищей я присел на ступеньки. Тут раздался всплеск и слабо приглушенная ругань. Это Андрей, встав со скамейки, пошел сперва вполне трезвым шагом к подъезду, но у самого порога описал циркулем дугу и хлопнулся в лужу. А так недавно его рубашка была такой белой!
В подъезде Андрей быстро сориентировался и занял подготовленное ему место. Мамонтов выключил из предосторожности свет в подъезде. Стало уютно и спокойно. Мамонтов предложил мне остаться с Андреем, а сам пошел на поиски такси.
Его уже не было с час. Я сидел на ступеньке, прислонившись спиной к стене
, и рассказывал начатую еще на бульваре историю, появившуюся на свет под яркими звездами Средиземного моря, хотя вовсе не был уверен, что у меня есть слушатель. Вот тут самое время обратиться к тебе, мой читатель.– Читатель? Саш, ты бредишь? – опять раздалось из ниши.
– Спи, – ответил я и продолжил историю под мерное похрапывание Андрея.
История лилась, наполняя собой пустоту подъезда. Я закрыл глаза, и по мере развития событий перед моим взором разворачивались, как в театре, сцены на фоне пронзительно синего неба, древних гор с округлыми очертаниями скал, мягких зеленых лугов, кипарисовых и оливковых рощ. Обреченность всех героев сквозила в самой безмятежной солнечности пейзажей. Моя восьмилетняя падчерица спросила как-то, уже засыпая: “Кто бы мне все-таки объяснил, – где находится право, а где лево”. И я задумался всерьез над этим. В сущности, те, кто ищет абсолютное добро и зло, похожи на ищущего абсолютное положение права и лева. Ведь это имена, и только. В именах истории я слышал вздохи и смех. А имя одной, самой непостижимой из них, объединяло в моем представлении диалектическое отрицание, самое имя того блестящего времени и отзвуки старорусской псовой охоты. Мрак подъезда сгущался и окутывал меня, как ее постепенно окутывала кладка. Оказалось, что я уже молчу, и когда мысли мои тоже умолкли, тишина заполнила мои уши и стала заливаться в рот и нос. Я стал задыхаться. Я заорал.
Подъезд ответил мне гулким эхом.– Ты что, рехнулся? – раздался сонный голос Андрея.
Постлюдия
Tempo rubato.
Мы идем по рассветному Садовому кольцу. Позади осталась Колхозная. Мы приближаемя к Красным воротам. По дороге время от времени пробегают автомобили. Рабочие в желтых куртках долбят асфальт. Я гляжу на Андрееву рубашку и в который раз не могу удержаться от улыбки.
– Классный вечерок выдался, – в который раз смеется Андрей, и я, поддакнув, в который раз смеюсь вслед. И в который раз думаю: “И впрямь удачный… Все равно удачный”.
Город спит. Нет еще той беготни, того сплошного гула, в который сливаются шум машин, грохот трамваев, говор людей. Еще нет той цветастой толпы, в которой не различаешь отдельных лиц, в которой исчезает отдельный взгляд. Сквозь сонную вату доносится дыхание космоса. Там, за ватной стеной суть и чувства, и слова, и лица. Лица добрые и печальные, задумчивые и страстные. И лицо пьяного учителя географии.
– Интересно, где сейчас Мамонтов, – спрашивает Андрей. И сам же отвечает, – Дома уж, спит, небось.
Мы остановились на переходе через площадь у Красных ворот. Хоть машины и ходят редко, мы стоим и ждем зеленого света. Над нами громада высотки.
– Сколько таких высоток в Москве, – спрашиваю я, чтобы что-нибудь сказать.
– Семь. Эта, на Смоленской, на Красной Пресне, на Таганке, гостиница Ленинградская, гостиница “Украина” и университет.
– Ага, точно.
Тут со стороны Новобасманной доносится звук, совершенно немыслимый в этой части света. Это стук копыт. Я закрываю глаза.
– Гляди, всадники! – слышу я радостный голос Андрея.
Заставляю себя смотреть. Вижу наездника на ослепительно белой колеснице, несомой чистым светло-серым жеребцом. За ним с десяток всадников на гнедых. Они мчат по площади по направлению к нам. Краем глаза вижу, как Андрей отскакивает в сторону. Передо мной вырастает необъятная лошадиная грудь. Она наваливается. Высотка переворачивается. Чувствую пронзительную боль и
…
Август 1988 – февраль 1989; август 1997.
Москва.